got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

  сиди и молчи.

они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

громче.

чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

и посильнее.

и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

[float=left][/float]она вспоминает это так ясно, будто не прошло и ночи, будто этот момент до сих пор длится, застыв где-то между ребер тяжелым, сладким студнем. вчера. мастерская. прокопченный воздух, густой, как старое масло, оседающий на легких липкой пленкой. отец, склонившийся над распоротым нутром чужой машины, и эта девушка — тонкая, гибкая, как ивовый прут, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными так старательно, будто она собиралась не в гараж, а на собственную свадьбу. она стояла рядом с ним, почти касаясь плечом его плеча, и смотрела снизу вверх, снизу вверх, снизу вверх — как смотрят на икону, на чудо, на единственный источник света в кромешной тьме.

[indent]роуэн тогда замерла в дверях, вжавшись в косяк спиной, и смотрела. смотрела, как эта женщина смеется над его словами, обычными, рабочими словами про какой-то там впускной коллектор, и смех у нее был теплый, журчащий, как ручей по весенним камням. смотрела, как она поправляет волосы, откидывая их назад движением, отточенным тысячами повторений перед зеркалом, и как взгляд ее скользит по его лицу, по его рукам, по его плечам, и в этом взгляде столько откровенного, неприкрытого, почти неприличного женского голода, что роуэн становится неловко, будто она подглядывает в замочную скважину за чем-то очень личным.

[indent]а он — он ничего не видит. он смотрит в мотор. он объясняет, показывает, жестикулирует, и глаза у него пустые, рабочие, внимательные только к железу. он улыбается ей вежливо, дежурно, той улыбкой, которой улыбаются клиентам, и даже не замечает, как она тает под этой улыбкой, как плавится, как теряет остатки самообладания.

[indent]и в этот момент внутри роуэн что-то щелкает. что-то, что зрело годами, что копилось по каплям, как вода в старой, подтекающей трубе, — и вдруг прорвало. она смотрит на него, на его седые виски, на его вечно усталые глаза, на его руки, черные от масла, и думает: господи, ну почему? почему ты не видишь? почему ты позволяешь себе быть только отцом, только работягой, только тенью самого себя? почему ты похоронил себя вместе с мамой и даже не пытаешься воскреснуть?

[indent]она стоит в дверях, и ее захлестывает волной — такой острой, почти невыносимой нежности к нему, что хочется подбежать, обнять, зарыться лицом в его пропахшую бензином футболку и не отпускать никогда. и одновременно с этим — такой же острой, режущей, как осколок стекла, решимости: хватит. дальше так нельзя. пора.[float=right][/float]
она не помнит, как достояла, как дождалась, пока эта женщина уедет, как они потом поехали за этими дурацкими рубашками. помнит только, что внутри уже жило это — зернышко, упавшее в благодатную почву, которое за ночь проросло колючими, цепкими корнями.

[indent]а наутро — школа. серое, промозглое утро, когда небо нависает над городом тяжелым, мокрым одеялом, и капли дождя барабанят по стеклам, как нетерпеливые пальцы. уроки тянутся бесконечной чередой, учителя бубнят свои вечные истины, одноклассники шушукаются, переписываются, смеются, а она сидит и смотрит в одну точку, и видит только его. его лицо. его руки. ту женщину. ее взгляд.

[indent][indent]и внутри все кипит.

[indent]последний звонок — и она срывается с места быстрее, чем кто-либо успевает сказать хоть слово. рюкзак тяжело хлопает по спине, волосы выбиваются из вечно небрежного пучка и лезут в лицо мокрыми, холодными змейками, но ей плевать. она бежит через парк, где они каждую субботу едят мороженое, и мокрая листва шуршит под ногами, как старые, исписанные письма. она бежит мимо ларьков, мимо остановок, мимо спешащих куда-то людей, и в груди у нее бьется огромная, горячая птица — надежда, замешанная на страхе, на отчаянии, на любви.

[indent]мастерская встречает ее привычным запахом — масло, резина, железо, усталость. она толкает тяжелую дверь, и та поддается с неохотным скрипом, будто предупреждая: не надо, не ходи, пожалей себя. но роуэн уже не слушает этих предупреждений. она переступает порог и видит его — он стоит под капотом какой-то старой развалюхи, наполовину скрывшись в железных внутренностях, и оттуда доносятся только его руки, копающиеся в моторе, да тихое, сосредоточенное сопение.

[indent]— пап, я пришла, — говорит она, но он не слышит. или делает вид, что не слышит. впрочем, скорее всего, действительно не слышит — когда он в работе, для него не существует ничего, кроме железа и его капризов.

[indent]она смотрит на часы. они должны были идти в магазин за продуктами, но по его срокам это значит «когда закончу, а закончу я неизвестно когда». она вздыхает, скидывает рюкзак на тот самый старый стул, на котором сидит с детства, и садится рядом. стул жалобно скрипит, но держит — как и все эти годы.

[indent]она смотрит на его спину, на то, как напрягаются мышцы под клетчатой рубашкой, когда он выкручивает что-то упрямое, не желающее поддаваться. и вдруг понимает: сейчас или никогда. если не сейчас, если она снова струсит, снова отложит на потом, на завтра, на следующую неделю — то так и пройдет жизнь. его жизнь. в которой не будет ничего, кроме гаража и ее, уехавшей в большой город.

[indent]она достает телефон. пальцы дрожат, но она заставляет их слушаться. заходит в браузер, набирает в поиске «сайт знакомств для серьезных отношений», и сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. она листает страницы, вчитывается в описания, и все это кажется таким чужим, таким нелепым, таким... неподходящим для него. для ее отца. для человека, который не умеет себя рекламировать, который не знает, как красиво говорить о себе, который просто живет и работает и любит свою дочь.

[indent]она выбирает какой-то сайт — наугад, почти не глядя, потому что если смотреть слишком долго, то передумает, струсит, сбежит. начинает заполнять анкету. пальцы летают над экраном, и она даже не замечает, как начинает шептать, бормотать себе под нос то, что пишет.

[indent]— так, возраст... сорок два, ну нормально, не старый еще... город... интересы... господи, какие у него интересы? машины, старые фильмы, мороженое зимой в парке... это же глупо звучит, это же...

[indent]она увлечена так сильно, что не слышит ничего вокруг. не слышит, как стихает возня в моторе. не слышит, как он выпрямляется, как трет поясницу уставшей рукой. не слышит, как он поворачивается к ней и смотрит с удивлением. не слышит, как он зовет ее в первый раз.

[indent]тишина. она что-то строчит, склонив голову к плечу, и губы ее беззвучно шевелятся, и брови сведены к переносице так сосредоточенно, будто она разбирает ядерный реактор, а не тыкает в экран телефона.

[indent]она вздрагивает, когда голос его звучит громче, поднимает голову, и глаза у нее круглые, испуганные, как у нашкодившего котенка, которого застали за разорванными обоями. телефон выскальзывает из рук, падает на пол, но она даже не замечает.

[indent]— а? что? я... ты закончил?

[indent]он смотрит на нее долгим, внимательным взглядом, в котором смешиваются удивление, нежность и легкое подозрение. подходит ближе, наклоняется, поднимает телефон, протягивает ей. она принимает телефон, прячет его в карман, и щеки ее заливает жаркой, густой краской — от корней волос до самого ворота футболки.

[indent]он смотрит на нее, прищурившись, и в гранитных глазах его загораются знакомые искры — те самые, которые она ловит всю жизнь, как светлячков в банку.

[indent]и она говорит. не то, что делала, нет — на это у нее смелости пока не хватит. но другое. важное. то, ради чего все затеяно.

[indent]— пап, — голос ее звучит тихо, но твердо. она смотрит ему прямо в глаза, и в этом взгляде столько всего — любви, и боли, и надежды, и отчаянной, дикой решимости. — пап, а ты чем занят в субботу вечером?

— О Н И —

fox [ведьма иллюзий]
лгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгунья
жертва? охотник? наживка. идеальная девочка с причёской волосок к волоску. аккуратность собственная до зубного скрежета бесит. желание в чащу уйти и больше не вернуться соседствует с желанием убежать в ещё более большой и яркий мир, растворившись в его яркости, словно тихая акварель. [безупречный инструмент манипуляции собственного деда трепыхается, конечно, но она всё еще здесь]. для каждого в группе у неё припасено что-то своё. ладонь на щеке волка, улыбка новенькому, смех над не самой удачной шуткой совы, дразнящее противостояние для шумной птички. в её карманах сладости для белокурой обладательницы светлейшей из улыбок. внучка кукловода не замечает в упор нитей, сковывающих собственные запястья. для других становясь кем кто захочет, потерялась в себе, не понимая, какое из сотен лежащих перед ней лиц её настоящее. по лестнице из нот, ведя смычком по натянутым струнам скрипки, взмывает в небо и не хочет, в глубине души, возвращаться на землю грешную назад. она — повод остаться. она — та, чью реакцию ищут непроизвольно краем глаза. ощущается как моральный камертон. на деле — идол, сотканный из лжи, подстраивающийся под чужие нужды с целью получить желаемое, уже не понимая что желает уже давно не она. помощь злу путает с любовью, не знала другой, ведь ребёнок, вскормленный ядом, находит утешение именно во зле.

bunny [прирождённый маг]убейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубей
у хорошего мальчика много плохих привычек. карандаш в его руках делает наброски на плотной бумаге один краше другого, а потом выкалывает рисункам глаза. рисунки всё чаще становятся оттенками красного. внутри гнев кипит и мечется загнанная ярость, а вслух только молчание, сдобренное вежливостью, которую научили. за одной стеной родители соревнуются в том кто правоту свою выкрикнет громче, за другой подушкой до боли себе на уши давит сестра, только бы не слышать. слишком хорошо знает, что такое финансовый абьюз и скандалы. слишком скован по рукам и ногам воспитанием. в другом городе осталась нормальная жизнь и друзья. здесь все чужаки. на языке горчит таблетка, после которой в голове пусто. первая скрипка школы хмурится и таблетки летят в унитаз. химическое спокойствие прекращает окутывать разум, обостряя восприимчивость к магии, старательно подавляемую родителями. охотники не бывают бывшими. колдунов под своей крышей они не хотели. никогда не задумывался, почему из вас с сестрой на родителей никто так не похож? подумай. и положи нож, мальчик, а не то порежешься.

owl [чистокровный маг]предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?
презирает собственное отражение и саму идею страха, но поделать ничего не может: со своим лицом боится каждой грёбаной тени. вор чужих голосов и лиц. куда проще когда притворяется кем-то другим. знает точно что окружающие невнимательные, глупые, суетливые и не видят дальше своего носа в упор. окружающие мыслят штампами. стоит пару раз пронести что-то мелкое мимо кассы и ты уже отребье, при виде которого вздыхают тяжко, не ожидая от тебя ничего хорошего. волк говорит — теперь они стая. и получает улыбку широкую в ответ. стая из двух звучит неплохо. ради стаи можно перетерпеть даже то, как друг в рот девчонки заглядывает, будто став послушным щенком. терпит, а после сам втягивается, невольно подавшись очарованию. легко подчиниться чужому влиянию, когда дома ничего хорошего не ждёт. будь его воля, спал бы хоть на коврике в доме на окраине леса, но шутит глупо что там волком занято. всем кажется что перед ними слабое звено. магический потенциал раскрывается постепенно, но неуклонно. будет смеяться с любой шутки, друга поддержит в любой авантюре. а сам из рук хозяина готов есть и боится. боится что зайчик узнает, кто кошмарит его сестрёнку по ночам просто из любви к этому упоительному чувству чужого страха [не потому что у волка своя одержимость, а у друга его — своя]. боится быть отвергнутым группой. боится что однажды придётся сделать выбор: кому сердце окажется вернее? страхи растворяются под маской, как сахар в тёплой воде. и всплывают на поверхность с новым рассветом.

victim [прирождённая ведьма]пожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорай
слишком добрая, светлая, прекрасная душа. как тебя вообще занесло в этот ублюдочный мир? для неё — безусловная любовь матери, оставляющей для старшего брата одни только окрики. для неё — домашнее обучение, ведь так страшно отпустить хрупкий цветок в большой и страшный мир. она сбегает за братом вслед в чащу, смотрит широко раскрытыми глазами на дикие танцы у костра. выходит на звучание свирели к обещающему исполнить все её мечты. она лишь хочет, чтобы родители перестали ссориться, прекратила пугать исполинская фигура за окном, ушли кошмары, от которых под глазами залегают тёмные тени недосыпа. мечтает о том, чтобы в город сбегать не под покровом ночи, убеждаясь что родители спят. её брат в упор не видел угрозы в хозяине, но, стоит сестре шагнуть в этот мир, как что-то похожее на здравомыслие просыпается в юном колдуне. он не хочет видеть её здесь. а ощущается словно не хочет видеть рядом с собой вовсе. хозяин протягивает руку, предлагая вложить в свою её ладонь. и видит в ней ту, к кому привязаться будет легче всего. и легче всего убить.

а строчева выше  словно бы мало?..

эйгон мадсен. • aegon madsen.^[1000]

[float=left]
fc: ben barnes
первородный • глава организации "астра" [/float]этот текст — ода леднику, что дышит под костюмом.
{он не носит шелка — он носит доспехи спокойствия}, скроенные в ателье, которых больше нет на карте, тяжелое драповое пальто, чей вес тянет плечи к земле,напоминая о фьордах и замерзшей крови на чешуе драккара. его лицо — работа скульптора, что взял святого и грешника и смешал их в одном слепке, подарив миру, где под тонкой бледностью век бьется тысячелетний расчет. каждое движение выверено, как музыка баха: когда он берет бокал с рубиновой жидкостью (редкий винтаж, третья положительная, поставщик «ока» дрожит от гордости), в этом жесте столько хищной грации, что воздух вокруг сжимается до состояния льда. он говорит на сорока языках — {включая те, на которых молились мертвые боги}, — но настоящий его голос — это низкий бархат, в который изредка вплетается скрежет норвежского берсерка. [он не перебивает. он ждет, пока собеседник сам запутается в своих словах, и тогда просто кивает — коротко, как приговор].

когда-то давно, в эпоху, когда кровь текла реками, а деревни горели как спички, он был тем штормом, которым сейчас является рейгар — зверем, не знающим границ. но первые триста лет научили его [великому насилию над собой]: он загнал ярость в железную клетку дисциплины, превратил хаос в гранит, а убийство — из движения руки в поворот головы. его спокойствие — это не отсутствие пламени, это {лед, который горит}, это ярость, закаленная в вечность и отполированная до зеркального блеска. именно тогда родилась философия «астры» — [золотого намордника для нелюдей]: истинная сила не в том, чтобы высушить человека досуха на грязной улице, а в том, чтобы владеть банком, где этот человек берет ипотеку. он подсадил сверхъестественный мир на иглу комфорта, подарил им влияние и защиту, а взамен взял их право на дикую, бесконтрольную охоту. {ты боишься не его зубов — ты боишься, что он отменит твою защиту, и тогда ты растворишься в серой массе человеческой толпы, никчемный и уязвимый}. тех же, кто нарушает тишину, эйгон удаляет с вивисекторской точностью — не из ненависти, а как хирург вырезает опухоль, угрожающую телу ордена.

его власть — это страх, упакованный в уважение, а метод доминирования — хрусталь и сталь: он пьет кровь из антикварных бокалов под музыку вагнера, напоминая себе, что он больше не варвар из равнфьорда. но в глубине, в те редкие часы бессонницы, когда маска аристократа трескается по швам, в его глазах вспыхивает тот самый северный пожар. в такие ночи эйгон уезжает в леса такомы — туда, где никто не видит, — и срывает с себя цепи культуры, позволяя тени драккара вырваться наружу. {он мечется между зверем и патриархом, зная, что за тысячу лет так и не стал человеком — он лишь научился играть его роль лучше, чем кто-либо из живых}. [это и есть истинное лицо эйгона мадсена: лед, под которым бьется магма, и архитектор, который строит вечность из костей и золота].

{его величайшее искусство — это умение быть мягким, когда внутри сталь}. он может положить руку на плечо молодому вампиру, потерявшему контроль, и сказать: «всё будет хорошо» — так, что тот поверит, хотя эйгон уже подписал его смертный приговор. [его доброта — это тоже оружие], острее любого клыка. он не лжёт — он просто показывает ровно столько правды, сколько нужно, чтобы жертва сама пошла на заклание. {в этом его величие и его проклятие}: он забыл, каково это — верить без оглядки, и теперь смотрит на мир сквозь призму тысячелетней усталости.

эймонд мадсен. • aemond madsen.^[1000]

[float=left]
fc: aon piper
первородный • отрекшийся колдун [/float]{он — оборванная симфония, где магия была главной скрипкой, а вампиризм вырвал струны с мясом}. в его глазах — тысячелетие траура не по людям, а по самому себе. когда-то, в те времена, когда фьорды ещё помнили шёпот древних богов, эймонд был сыном сестры матери мадсенов — принятый в семью как родной, он рос с уверенностью, что {его дар — это дыхание, а колдовство — способ чувствовать мир}. но ритуал превращения, этот «спасительный» укус, убил в нём колдуна, оставив бессмертную оболочку без музыки внутри. [для него это стало духовной кастрацией]: вечность, которая звучит как глухота, магия, которая осталась только в памяти, но никогда больше не отзовётся в пальцах. с тех пор он живёт в состоянии лютая ненависти к тем, кто навязал ему это проклятие — к собственной семье, к «астре», к самому вампиризму как явлению.

{его взгляд — это лезвие, которое смотрит сквозь вас, не задерживаясь на том, что не является слабостью}. когда он смотрит на вампиров, в его глазах читается брезгливость, будто он разглядывает паразитов под микроскопом — и этот взгляд не знает пощады.

он превратил ненависть в профессию. [эймонд — охотник-каннибал, единственный из древних, кто питается кровью вампиров]. для него это способ доминирования: он буквально пожирает свою расу, становясь сильнее с каждым убитым сородичем. он презирает человеческую кровь — слишком «слабая», слишком «безвкусная», — и предпочитает охотиться на тех, кто когда-то был ему братьями. {каждый глоток вампирской крови — это месть, которую он выпивает до дна}.

он не может колдовать сам. но он помнит всё. [теневой ковен, который он собрал, — это его руки, его пальцы, его заклинания, лишённые собственного голоса]. лучшие ведьмы такомы и сиэтла присягнули ему, потому что он — мозг, который за тысячу лет изобрёл тёмные искусства, направленные специально на уничтожение вампиров. он учит их тому, что забыли древние гримуары, и каждый ритуал ковена — это шаг к его заветной цели: {вернуть себе дар, даже если для этого придётся сжечь оба города}.

их связь — это полный разрыв, залитый кровью и вековой обидой. к эйгону  испытывает самую чистую, выверенную ненависть. {«ты задушил во мне магию»} — эта фраза стала его молитвой и проклятием. он официально отрёкся от семьи и при каждой встрече обещает патриарху, что тот будет последним. к рейгару, с которым когда-то была крепкая братская связь, теперь — открытое противостояние. {они как две стороны одной медали}: один защищает семью до последней капли крови, другой хочет стереть её с лица земли. и только к рейнис эймонд может позволить себе тень жалости — он видит в её безумии отражение своей искалеченной души, [два осколка одной трагедии, которые так и не смогли сложиться в целое].

его философия — «пепел лучше золота». {он не верит в исправление, он верит в уничтожение}. мир должен быть очищен от вампиров, начиная с него самого — но он не уйдёт, пока не закончит работу. его девиз: [«то, что нельзя исправить, должно быть уничтожено»]. и он применяет это правило ко всему, что связано с его проклятым бессмертием: к семье, к ордену, к самой идее вампиризма. {в глубине, в те редкие минуты, когда фантомная боль затихает, эймонд позволяет себе задать вопрос: «а что, если я никогда не смогу вернуть магию?»}. но ответа он не ищет — потому что если это так, то ему остаётся только увлечь весь сверхъестественный мир в пропасть вместе с собой. [он эймонд отрекшийся, колдун без колдовства, охотник на своих, и его сердце бьётся только ради одной цели: мести, которая станет его последним заклинанием].